Папалекос "Итак, облекитесь, как избранные Божии, святые и возлюбленные, в милосердие, благость, смиренномудрие, кротость, долготерпение, снисходя друг другу и прощая взаимно, если кто на кого имеет жалобу: как Христос простил вас, так и вы. Более же всего облекитесь в любовь, которая есть совокупность совершенства"
Новый Завет, Книга к Колоссянам, гл.3
 Из разговора в кафенио.
─ Как верить-то? Как?
Когда не успеваешь очухаться от одного телерепортажа, так ему на смену новый подсовывают! Попы обнаглели!
─ Да уж... А все потому, что у них бешеные деньги! Земли у них! Вы знаете, сколько земли принадлежит церкви?
─ (...к дьяволу, так их перетак!) А вчера вы видели? По телевизору показывали, видели? И это называется - помогать ближним? Выперли за здорово живешь бедных со своей территории! Позор!
─ А ты потом неси копейку на пожертвование... Издеваются над нами, слышишь? За нос водят. Поприкрывались рясами своими...
─ Господа, в церкви творится страшное. В церкви сегодня воруют, там царит разврат!
─ А я дочь замуж отдал. Хорошо попам, небедно...
─ А сосед сына крестил в субботу! А что делать? Некрещеного-то дитя не оставишь! Что люди скажут? А вот теперь считай: гости, сувениры, одежда, стол, попу, украшения, крестным... Мало?
─ Поэтому и издеваются над нами (.... я их бога так и сяк!) Так нам и надо! Расплодились... Исповедуйся потом... Это попы пусть нам исповедуются!
─ Не в церкви Бог... Бог - везде!
─ Нет уж! Извините! Церковь - дом Бога, там должно быть чисто и праведно! Как это - не в церкви?
- -Там, там! Ты погляди, что они вытворяют! Тьфу! Ах, вре, наивность...
─ А вы простите их! Простите и станет вам по-божески.
─ Ты чего говоришь такое? Это я должен прощать? Дурной ты что ли? Потерянный?
─ Прощать надо...
─ Они на нас наживаются, а я прощать их должен?
─ Всех... прощать надо.
─ Тсс! Папалекос идет!
***
 Поп Алекос ─ здоровенный, крепкий мужик - исподлобъя, косо оглядывает собравшихся, неловко проходит меж столиков, садится, заказывает кофе. Скупо кивает головой направо, налево. Молчит.
Лет ему - под шестьдесят. Церквушка, приход его, - не в городе, а далеко, в притулившемся на колючих горах Ипироса селении. А что делать? Ездит. Вот уж как двадцать лет поп. Дождь ли, зной ли, петляя по узкой дороже, потерявшейся в густых кленовых рощах, крякает довольно, подняв наконец скрипящий ручник - слава Богу, доехал. Высоченный, почти под два метра, склонив голову, вылазит из «крестьянского джипа» ─ как был крестьянин, так и остался, натуру не изменишь... Шарит громадной ручищей в кармане рясы, достает ключ, не глядя, отпирает малюсенькую дверцу, ныряет вовнутрь - вот оно, души отдохновенье. Места мало, но хорошо здесь. В углу - лестница, что ведет в темную кладовку. Папалекос снимает поповскую шапку, а что - один ведь, надевает очки и шарится в темноте. Вот оно ведро, тряпки. Иногда женщины приходят из деревни, а когда нет, то - сам. Главное, что никто не видит, как поп порядок наводит. Курить бросил - врач запретил. А то б закурил...
Свечи зажигает. И начинает: «Господи помилуй, Господи помилууууй!» Придет кто - хорошо, а не придет - и ладно. Все равно лучше, чем дома. С женой Папалекос строг - даром, что знает она его характер и не боится. Но на людях не показывает - и то спасибо. Алекос и Алека - почти сорок лет вместе... Троих детей наплодили. Именины - в один день. Но гости приходят - только к попу. Поп, когда шутит, называет ее «κηδεία»: «Эй, κηδεία, ты где там застряла?» Серая, неуклюжая, но родная. И не обижается жена, знает - безобидный он, хоть и дылда, хоть и вид суровый.
 Когда Папалекос был ребенком, никто особо с ним не цацкался. Рос он и рос, как и остальные его четверо братьев и сестра - неразрывной, неразличимой кучей. А когда ей, матери, было их различать? Их кормить надо было. А попробуй-ка одна - не вдова, не жена. И мужик, и баба. Бог был щедр, обижаться не на что - подарил ей здоровье крепкое, крестьянское, да и выносливости не занимать. А обижаются пусть гордые. Здесь - нельзя. Не схитришь, не улыбнешься - сожрут, свои же сожрут и с голоду подохнешь. Со всеми надо «лау-лау» ─ мягко значит, по-хитрому, с выгодой. А иначе, как копейку соберешь? Тут и с братом, и со сватом надо ласково. Да и времена такие смутные. Шестидесятые года... За ними - семидесятые... То говорили - демократитя, то режим какой-то новый пожаловал: по-умному и не выговоришь, а мужики деревенские называют хунтой. Ну а ей-то что? Были бы деньги за землю расчитаться. А еще дети - смотрят голодными глазами. Затирухи на день наварит - и в поле.
Алекос с детства странный был. Ребетня бегает, в прятки играет, а он - все время на отшибе, особняком. Камень к веревке привяжет, ходит вокруг, мотает своей поделкой из стороны в сторону и бормочит под нос: « Господи помилуууй...» Смеялись над ним, дразнили ─ придурошный, мол. А он, глядя с высоты своего роста на мелкотню, стайкой перебегающую с пригорка на пригорок, и сказать-то не мог ничего путевого: « Вуррр отсюда! Господи помииилуууй...» Не умел говорить, нескладуха получалась
Из разговора в кафенио
Папалекос быстро опустошает свою чашку и так же молча, кивая по сторонам, выходит на улицу.)
─ Папалекос за копейку удавится! Видали его?
─ Возомнил о себе, деревня...
─Деревня-то деревня, а земли накупил! За мандарины, слыхали сколько просит?
─ Господа, но народ приходской его уважает... Говорят, когда читает, так все до конца, как положено.
─ Читает он... Сын его до сих пор без венца живет. Во грехе. А говорят, недавно на исповеди к Папалекосу женщина пришла. Рассказала как на духу - мол, люблю женатого! Так и имя сказала! Папалекос... сына своего узнал!
─ Сказки все это.
─ Поколотил, говорят, сынка-то своего! Вот они - попы-то наши!
─ Да какой он поп! Это сейчас попом заделался, а всю жизнь? На кораблях весь мир обошел до Новой Зеландии! Поп - тоже мне... Это он для пенсии - чтобы уж наверняка...
─ Ну, а ты б такую пенсию хотел?
─ Хотел-то я хотел... А толку-то! Пахать еще и пахать!
─ Ну так ты пенсию-то не там просишь! Ее у Бога надо просить! Молодец Папалекос - умный!
─ Зачем вы судите его? Поп - тоже человек... И слабости у него человеческие.
В кафенио смеются.
***
Папалекос знает, что за спиной его зовут скрягой. За то, что копейку считал. Не врут, так и было.
С шестнадцати лет носило его по свету - рабочим на кораблях. Все видел: города и страны, какие-никакие... и деньги были, и женщины. Весело жилось. Ругался матерно с чувством, не каждый так сможет, пил. Пришло время - женился. Конечно, на той, что мать привела. Так полагается. И ничего - прожили. С морской жизнью пришлось завязать - семья все-таки. А жить как? Пошел на текстильную фабрику. Да лет через десять закрылась она. Пошел на рыбный завод. Там - когда есть работа, когда нет - сезонная. Дети подростали, дом достраивать надо, земля была - от матери, но ее ж содержать на что? Вот и случилось - услышал от кого-то, что попом можно стать. Растерялся. Не спал, ругался всяко, себя ругал. Выходил ночью на крыльцо, выкуривал полпачки - и вдруг становился вновь мальчишкой, что бегает по двору с самодельным кадилом: «Господи помилуууй!»
 Пошел в вечернюю школу. Терпел, что смеялись над ним, дядькой седым. Садился за последнюю парту. Ничего, сдал экзамены. Документы подал, собеседование прошел, экзамены опять-таки. Понравилось Слово Божие. Даже думать стало о чем... Ругаться матерно бросил. Постарел. Хорошо, что успел дело сделать - на старость лет себя обезопасил. Где бы сейчас работу-то искал?
А так - все вышло путем: дом достроил, поля засадил оливками, апельсинами - тоже прибыль, сын вот только непутевый...
Пусть говорят. Пусть ругают. У каждого - свой путь к Богу... Господи, помилуй.
Лариса Адамова
Наш партнёр в Греции, издание "ЭКСПРЕСС КИНИСИ"  |